ПРАВОСЛАВИЕ.ИНФО

ПРАВОСЛАВИЕ.ИНФО

миссионерский журнал о православной вере


27-03-2018, 01:08

С сыновьей любовью Венок на могилу Наместнику Оптиной пустыни архимандриту Венедикту (продолжение)


С сыновьей любовью Венок на могилу Наместнику Оптиной пустыни архимандриту Венедикту (продолжение)Продолжение. Начало ЗДЕСЬ

... Нередко бывало, что «избранным» братиям доставалось и без всякой видимой причины. Но на самом деле она была. Заметив в ком-то горделивую самоуверенность или услышав тщеславные нотки, отец Наместник сначала, бывало, и не подаст вида, только больше сосредоточится. А через некоторое время проходит этот брат мимо Архимандрита - и тут начинаются придирки к совершенно несущественным мелочам, вырастающие до настоящей «головомойки». Остальные же прячутся по углам, чтобы не попасть «под горячую руку». Все головы сгибались при этих «бурях». Но если посмотреть в этот момент в глаза отцу Венедикту, было видно, что нет в них ни злобы, ни раздражения. Но чуть заметит, что на него смотрят, тут же появятся в глазах молнии Божественной ревности. Доставалось и маститым старцам, членам Духовного Собора. Бывало, гремит на весь кабинет, обращаясь к духовнику обители: «Ты что, совсем с ума спятил?..» А через минуту невозмутимые старец и Наместник уже мирно беседуют, улыбаясь, как будто ничего не произошло. Недаром он часто напоминал: «Гневайтесь и не согрешайте».

Наместник мог быть очень резок, невзирая на сан и возраст человека. Но то была ревность Отца, обжигающая не для того, чтобы причинить боль, а чтобы исправить, исцелить. Ревность, не желающая мириться с халатностью, ленью и лукавством. Одним из самых любимых им выражений Писания было: «Проклят всяк, творяй дело Божие с небрежением».

Искренне кающихся в серьезных проступках он прощал настолько милостиво, что чаще всего даже не подвергал наказанию, или же назначал его совершенно несоразмерно прегрешению. «Главное - не допустить уныния, к которому сильно согрешающие очень склонны», - замечал он по этому поводу. Действительно, за стальным забралом строгости пытался укрыть себя необычайно чуткий и милостивый христоносец. Но богатейший опыт и рассуждение подсказывали ему, что больших результатов он добьется, ставя своих учеников перед лицом правды, готовя их встретить нелицеприятный суд Владыки Христа. Вся его жизнь была битвой за реализм против прелести, показанности.

Однажды, после сильных перепадов атмосферного давления, братия с трудом собиралась в храм на службу. Многие священноиноки, опоздавшие на несколько минут, уже били в алтаре бесчисленные поклоны. А отец Наместник, как столп благочестия, уже давно стоял на своем месте. Вошедший боковой дверью иеромонах М. замедлил на несколько мгновений, собираясь с духом. Места, где он остановился, отец Венедикт видеть никак не мог. Но, не поворачивая головы, произнес: «М., на поклоны!» - чем поверг и без того смущенного инока в трепет.

Как-то молодой иеромонах совершал проскомидию перед литургией, не подозревая, что просфорники ошиблись и положили меньшую просфору, чем в последнее время требовал отец Наместник. Когда проскомидия завершилась, появился просфорник с извинениями и большой просфорой. «Не хочется совершать все заново. Вчера был праздник, и причастников сегодня должно быть мало», - успокоил себя иеромонах и продолжил вынимать частицы. К жертвеннику подошел уставщик, и, услышав о происшедшем, только хохотнул: «Ну, брат, готовься».

Чуть позже пришел и Наместник. Облачившись, он сел в кресло, а служащий, опустившись на колени, стал доверительно рассказывать, что вот так, мол, произошло… «Разоблачайся и уматывай», - тихо промолвил отец Наместник. - «Но Батюшка, я даже не заметил, что она немного меньше». - «Чтобы духу твоего здесь не было!» - «Да, я же!..» - «Уматывай!». Наказание было совершенно несоразмерно случившемуся, и все проводили сочувственными взглядами собрата, выходящего из алтаря без «брачных одежд». В конце литургии некоторые подходили к нему чтобы поддержать, но иеромонах недоуменно оправдывался, говоря, что почему-то чувствует в сердце такое утешение, будто он причастился.

Отец Наместник воспринимался всеми как мощный дуб, надежный и непоколебимый. Получавшие взыскания, хотя, бывало, и переживали это, но все же твердо знали, что Батюшка - это скала благочестия, на которую всегда можно опереться. Он не предаст, никогда не отвернется в трудный момент, не начнет вымещать на человеке какие-то свои обиды. И если уж ругает, то это явно неспроста. Оказалось, что можно сносить строгость, переносить разносы без внутренней катастрофы. Прежде и представить было сложно, как при такой строгости можно иметь внутренний мир. Но возможно, это только в том случае, если реально чувствуешь любовь того, кто перемалывает тебя на жерновах крайней требовательности. Со стороны поступки Наместника зачастую могли казаться ущемлением прав, несправедливостью, а возможно, даже какой-то дикостью. Но вскоре братия привыкла к тому, что именно их надо драть как «сидоровых коз» потому, что без этого, пожалуй, и нельзя. Ведь бьют-то их по-отцовски, переживая за неблагообразие их душ.

Как-то один брат, получив разнос «по полной программе», возвращался в келью. В его голове мелькнула мысль: «Да, наверно в таком состоянии люди и кончают счеты с жизнью… Ведь прав Батюшка во всем. Действительно, полное ничтожество, а еще чего-то думаю о себе... И как теперь жить-то дальше?». Но спустя краткое время он вдруг ощутил столь обильное посещение благодати, что потом говорил: «Да я согласен каждый день такое терпеть… только бы радость не уходила». Подобное свидетельствовали о себе и многие другие, испытавшие разносы отца Венедикта.

Конечно, Наместнику такого огромного монастыря гораздо проще было бы отгородиться от множества частных проблем, оправдывая себя строительством стен и необходимостью уделять время богомыслию и участию в богослужении. А исполненным самочиния современным людям предоставить «спасаться», как они пожелают. Но не таков был этот Пастырь добрый. Он воистину клал душу за своих чад. И его неравнодушие к человеку исходило из его величайшего неравнодушия к своему Творцу.

Смирения он не только требовал от других, но и сам постоянно смирял свою душу. Это как-то причудливо соединялось в нем с отстаиванием важности своего положения. Его должны были слушаться как Предстоятеля и как Отца. Но на практике выходило, что терпеть приходилось больше всех именно Наместнику, в дополнение к грузу той страшной, непомерной ответственности, которая лежала на нем за все происходящее в монастыре. Недаром апостол Павел, перечисляя свойства любви, начинает с того, что «любовь долготерпит» (1 Кор. 13, 4). Ведь если начальствующий просто кричит, терроризируя подчиненных, он являет свое малодушие, не желая нести «немощи немощных». Но если при этом молитвенным подвигом он противостоит дьяволу в борьбе за души, то и терпения ему надо во много раз больше. Ведь и выпавшую из общего ритма механизма шестеренку вправить бывает непросто, тем более живая душа требует гораздо больших усилий и постоянства.

Этот «деспот», «громовержец», у которого, казалось, в руке был постоянно зажат пучок огненных стрел, любил вывести человека с собой на спор, на несогласие. Чаще всего братия, не разгадав расставленной ловушки, начинали пыхтеть, доказывать, а то и укорять в чем-то этого «тирана», который с внутренней улыбкой наблюдал за ними. Настоящей целью отца Венедикта было желание пробудить у них неравнодушие, живую заинтересованность, желание биться за свои убеждения.

Часто перед постригом он, вызвав к себе готовящегося принять монашество, он внушительно говорил: «Нет, все же мне кажется, тебе надо жениться»! Если брат настаивал на том, что уже определился, Наместник начинал пугать его несусветными именами, которые он, де, наречет при постриге. Заведующему лазаретом он, стараясь быть серьезным, говорил: «Ну все, назову тебя Вуколом, я уже выбрал». Зато когда один послушник очень просил назвать его Тигрием, отец Наместник и вовсе отложил постриг на неопределенное время. - «Что-то тут не то! Вот, послушаю его, а потом скажут: «Ну, какой дурак его так назвал?», - делился он с келейником. И действительно, «несостоявшийся Тигрий» вскоре покинул обитель.

Яркой чертой отца Венедикта, требовавшего послушания и искренне негодующего в случаях небрежности и нерадения, была его кротость. Когда вражда дьявола принимала различные формы злобы, клеветы и оскорблений лично против него самого, то окружающие, привыкшие к моментальной реакции ревнителя благочестия, бывали изрядно поражены, оказываясь пред лицом безгневия и полнейшей неспособности мстить. Вспоминался Моисей-Боговидец, говоривший с Самим Богом, насылавший страшные казни на египтян и жезлом разделяющий Чермное море, о котором сказано, что он был «кротчайший из всех людей» (Чис. 12, 3).

В середине 90-х, когда Оптинское подворье находилось еще в Останкино, в Патриархию пришла жалоба на отца Наместника, содержащая различные обвинения в его адрес. Патриархия переслала это письмо Наместнику с указанием, чтобы он дал ответ по всем пунктам. Прочитав письмо, отец Венедикт с грустью сказал келейнику: «Это же бухгалтер Н. пишет. Она ходила ко мне на исповедь, и ее почерк я прекрасно знаю. Только не пойму, почему…». Целый день он был молчалив и печально сосредоточен. Понятно, что кого-кого, а уж его обвинять в каких-то финансовых махинациях было просто нелепо. Поразило Батюшку само предательство, клевета близкого человека. Было также ясно, кто стоял за этим. На следующий день были созваны отцы Духовного Собора, чтобы дать ответ в Патриархию. Но ни для самого человека, написавшего жалобу, ни для стоящего за ним «наставника» никаких последствий не было. Надо сказать, что жаловались на отца Венедикта очень часто, и ему постоянно приходилось составлять всевозможные отписки и отчеты.

Бывало, окружающие отца Наместника братия роптали, что он крайне нерационально распределял свое время. Это, казалось, было сплошным испытанием на выносливость. Иеромонахов, приходивших поставить дежурную подпись на прошении, он чаще всего не отпускал сразу, а благословлял где-нибудь пристроиться в его кабинете. Отец Наместник разбирал дела, которые, словно волны, одну за другой приносило в его кабинет море непростой монастырской жизни. Приходили новые отцы и тоже усаживались рядом. Это было столь привычно, что отправляющиеся к отцу Венедикту предупреждали: «Иду к отцу Наместнику, буду не раньше чем через три часа». А разбирался простой вопрос, который, казалось бы, можно было решить за три минуты. Однако, это только казалось. Ум Наместника, как дельфин, кувыркался в солнечных водах своего рассуждения, то выныривая на поверхность темы, то погружаясь в ее глубины. Вроде бы уже полностью переключившись на следующий вопрос, он вдруг, внезапно возвращаясь, восклицал: «Нет, а все-таки, как тут лучше поступить?» Потом замолкал на несколько мгновений, углубившись в молитву, но тут же пенистая гладь едва затихшего моря разрывалась, и ввысь летело прекрасное и упругое дельфинье тело новой мысли, переливаясь при свете богознания новыми неожиданными доводами… Братия молчали, сосредоточенно перебирая четки.

Это была своеобразная школа, в которую удостаивался попасть не каждый, но тот, кто проходил ее, хоть часто и вздыхая, и жалея своего времени, постепенно научался крайней ответственности при принятии решений, величайшему вниманию к каждому слову. Удивительно было, сколько терпения и неутомимости при этом показывал сам отец Наместник.

Много внимания отец Венедикт обращал на истинное значение слов. Когда употребляли то или иное выражение не совсем точно, больше по сложившейся привычке, он всегда пресекал это: «Привыкли болтать, сами не знают что!» Еще более строго относился он к документам. Терпеть не мог смысловых ошибок, неясно выраженной мысли, заставляя по многу раз переписывать один и тот же документ. Объясняя, как писать Патриарху, говорил: «Должно составить такой текст, чтобы у Святейшего даже тени вопроса не могло появиться, а он мог бы со спокойной совестью после прочтения поставить свое благословение».

Стиль его руководства внешними делами был также очень своеобразен. Он считал своим долгом войти во все: в издательское дело и оформление книг, в особенности кирпичной кладки каменщиков, в работу инженеров, в проекты архитекторов. Ни разу он не утвердил проект росписи храма с первого или даже со второго раза, неоднократно заставляя переделывать. Это зачастую сильно тормозило дело. Уже принятые накануне решения он отменял, повелевая все изменить, потом планировал снова, по многу раз меняя свои благословения. Однако, все эти вопросы были для него не внешними, а глубинно значимыми. Работать с ним было сложно, но так проявлялось его неуемное стремление к совершенству.

Осознание того, что отец Венедикт с великим тщанием всюду ищет волю Божию, не оставляя без внимания даже мелочей, рождало у братии явное чувство гибельности непослушания ему. Приходит ли брат с прошением на отпуск, на лечение или похороны близких, если отец Наместник говорит, покручивая свой ус: «Не надо тебе ехать», - то каждый понимал, что это не случайно. Это не просто каприз начальника, не желающего в данный момент отпустить подчиненного, а извещение сердца духовного Хранителя монастыря.

Бывало, так срывались довольно важные поездки. Так, однажды благодетель обители сообщил, что вынужден закрыть свою фабрику, и если из монастыря приедут, то он загрузит одну, а то и две машины любыми тканями. Поездка была подготовлена, братия пошли за окончательным благословением, но отец Архимандрит внезапно стал говорить, что это, мол, все лишнее, надо внимать себе и прочее. Растерянные посланники, которых уже ждали водители в машинах, стали спорить, доказывая, что монастырский склад давно опустел и такую уникальную возможность нельзя упускать. Через некоторое время Наместник не выдержал: «Не могу, не могу я вас послать… вон, сколько людей гибнет в авариях на дорогах…». Братия, поняв, о чем речь, сразу перестали сражаться за привидевшуюся им было пользу.

Этот человек не мог жить для себя. Его неутомимая душа постоянно побуждала себя к деятельности, к созиданию. Он не просто настаивал, увещевал, обличал, но и самому себе ставил «высокую планку». Ранняя заря всегда встречала его уже на ногах, а последние посетители почти всегда уходили к 11 часам вечера. А ведь была еще постоянная ночная молитва. Днем он позволял себе лишь краткий отдых минут на 20-25, а в последние годы иногда около часа, и выезжал один или два раза отвлечься на конюшню. Внешняя, удивлявшая всех деятельность всегда сопровождалась внутренней тайной молитвой. Видя его напряжение, ближние советовали ему не брать все на себя, возложить разрешение некоторых вопросов на помощников. «Так нет же никого, - оправдывался он. - Даже простого протокола Духовного Собора составить не могут! Все приходится самому. Вот уйду, узнаете тогда!» - ворчал он частенько, хотя уже не мыслил себя вне этой кипучей деятельности.

Излюбленным местом отдыха Наместника была конюшня. Вырываясь из тисков непрестанных дел, здесь он находил бессловесных и любящих его тварей. Дрессируя их, расчесывая гривы и кормя сухарями, он отдыхал, успокаивался и словно оставлял там весь груз накопившихся проблем. Любил и попеть какие-нибудь песнопения. Братия пользовались неформальной обстановкой, зная, что не найти момента лучше, чтобы испросить прощения за совершенный проступок.

Это был человек уходящей эпохи. В его быту совершенно не было роскоши, излишеств, он был свободен от сребролюбия или какого-либо стяжательства. Он все время продолжал жить в неотремонтированном корпусе, самом старом в монастыре. Долго сопротивлялся желающим «пересадить» его на иностранные автомобили в деловых поездках в Москву. Заграниц и путешествий не любил и никуда принципиально не ездил, проводя благословленные ему Патриархом отпуска на Селигере, в неспешной ловле рыбы на удочку. Обычно он садился в лодку и уплывал на целый день один, наслаждаясь более молитвенным уединением, чем самой ловлей рыбы.

Узнав, что один из братий, в миру бывший руководителем большого коллектива, приехал со своей лодкой, которую ему подарили благодетели, отец Венедикт заставил сдать ее на склад, усмотрев в этом серьезный проступок против обета нестяжания.

Пища отца Наместника была простой, общей для всех братий, хотя в последние годы из-за расстройств здоровья в ней стало больше разнообразия. Как живет он в келье, приводит себя в порядок, - все это было скрыто и не выходило на свет. Даже келейникам невозможно было увидеть его неодетым или в не застегнутом до конца подряснике. Он выходил к людям всегда причесанным, всегда готовым к деятельности. Крайне высоко ставя свой авторитет, он не мог допустить, чтобы на это «совершенство» легла какая-то тень. В кабинете, где, по сути, проходила почти вся его жизнь, после разрешения множества вопросов келейники иногда могли увидеть, что он устал. Но в храме он устать «не мог».

После того, как ему отняли несколько пальцев на ногах из-за непроходимости сосудов, он долго отказывался от того, чтобы его поддерживали, демонстрируя, что сам легко может ходить. И лишь упав несколько раз, смирился с тем, что кто-то оказывает ему помощь при совершении служб и подъемах по лестнице.

В век, когда жестокая хватка корысти душит многих, проникая своими щупальцами даже в церковную ограду, отец Венедикт крайне ответственно относился к пожертвованным деньгам, на которые живет обитель. Строго контролировал даже самых приближенных братий, считая, что отсутствие отчетности крайне опасно, и любой человек может постепенно соблазниться «легкими деньгами».

После погребения отца Наместника некоторые братия пришли в его келью взять себе какую-нибудь вещь на память о нем. И что же? Все были поражены, что и вещей-то не осталось. Пара скуфеек и ряс, всего одна мантия, несколько наградных крестов и разных икон, подушечка, на которую он опирался лежа, чернильные ручки и книги. Один брат попросил у келейников кружку. Ему вынесли. «Так она расколотая?» - «Ну, да. У него две было, в этой он года четыре заваривал клюкву». Наместник огромного монастыря не разрешал себе заменить треснутую кружку, продолжая пользоваться ею несколько лет!

Отец Наместник произносил пространные поучения братии на воскресных трапезах, которые, в отличие от будничных, никогда не пропускал. Очень часто его слово было посвящено небрежности, равнодушию и безответственности. Касалось это и поведения в храме, и совершения богослужений. Иногда поднимались вопросы экономии и бережливости. «Настоящий монах с живой совестью не пройдет мимо дощечки, бесхозно брошенной, но обязательно ее подымет и найдет ей место». Прослышав, что в трапезной остается много недоеденных кусков хлеба, благословил впредь разрезать обычные куски еще на три части, чтобы не возникало соблазна выбросить остатки. Часто приводил в пример послевоенное время своей юности, когда людям приходилось экономить на всем, терпеть крайние ограничения. Рассказывал, что его матери каждый день приходилось идти около пяти километров до поля, где она работала, в обед возвращаться домой, а потом снова идти работать в такую даль.

В конце 90-х Наместник поселил свою старенькую маму в монастыре вместе с ухаживавшей за ней в Москве старой монахиней. Ее постригли с именем Татьяна, и еще несколько лет она жила в обители, пока не упокоилась в мире. Часто приезжали в Оптину сестра отца Венедикта и ее дети. Внучатый племянник в свободное от учебы время несколько лет прислуживал в храме, ничем не отличаясь от остальных пономарей. Своим родственникам Наместник, конечно, уделял время, беседовал, но особо их не выделял и никак не обеспечивал их жизнь.

Немалые деньги требовались и на лечение братии. Помогал он тайно и другим людям. Позовет по какому-то иному вопросу, а потом, словно невзначай, спросит, какие у человека проблемы и сунет в руку деньги: «На вот, возьми». Отец Эконом сокрушался, что в последнее время отец Наместник мог спокойно дать кому-то несколько тысяч, потом другому, а у него не сходятся концы с концами на строительстве новой гостиницы.

Это был очень рачительный хозяин, при этом не ищущий своей выгоды. Вот на что Наместник никогда не жалел денег, так это на украшение храмов. Бывало, вызовет к себе иконописцев и, широко улыбаясь, говорит: «Ну, какие там у вас нужды? Только что один благодетель пожертвовал изрядную сумму, так ему понравились ваши фрески». А спустя несколько минут уже возмущается: «Что вы тут мне написали? Откуда я столько возьму! Нам вон еще сеялку надо купить, и холодильники уже старые в трапезной!» Однако, когда начиналась работа над фреской, он без слов выписывал значительные суммы для покупки кистей и красок.

И со временем почти все храмы Пустыни были расписаны. Отец Наместник принимал деятельное участие в выработке богословской системы росписи. Он и доверял иконописцам и, одновременно, не доверял им, вникая во все тонкости их работы. Стояла задача не просто запечатлеть на стенах храмов сюжеты Священной истории, но возродить стиль и даже древнюю технологию фрески. Несмотря на то, что в числе братии оказалось несколько человек с хорошим художественным образованием, именно Наместнику принадлежит основная заслуга в том, что монастырь стал иконописным центром, со своей своеобразной школой.

По воскресным дням, отдохнув после служения литургии, он любил проводить беседы с паломниками. Тут раскрывались все его таланты. Словно играя, он преподавал неизменные истины, принося людям неоценимую пользу. Один за другим выстраивались живые и яркие примеры, запоминавшиеся присутствующими надолго. Обстановка на этих беседах царила непринужденная, люди иногда до слез смеялись над выстроенной отцом Наместником многоходовой комбинацией. Вначале его слова повергали всех в полнейшее недоумение, а потом все разрешалось неожиданной шуткой. В нем была чисто крестьянская хитринка. Он не просто обильно сдабривал свои поучения юмором и пословицами, как преподобные Лев и Амвросий, но почти всегда разыгрывал какую-нибудь интригу, чтобы обескураженный собеседник, словно ребенок, раскрылся пред ним до конца, отбросив всю фальшь привычных масок и усвоенных ролей.

Однажды человек с внутренней болью рассказал ему, что на приходе у них такая беда: настоятель присваивает себе все деньги и ничего не делает для храма. Отец Наместник, всегда, как бывший бухгалтер Лавры, трепетно и строго относившийся к столь деликатным финансовым вопросам, сразу стал искать какой-то выход: а вы попробуйте так, а сделайте вот эдак. «Да мы уже все пробовали», - парировал каждый совет опечаленный вопрошатель. - «Ну, тогда остается к архиерею обратиться», - наконец произнес отец Венедикт. - «Да разве ж не обращались? А воз и поныне там». Тут в глазах прежде серьезного Наместника мелькнула еле приметная искорка. - «В таком случае, - продолжал рассуждать он без тени улыбки, - если уж ничего-о-о нельзя поде-е-елать… остается одно! Так и скажи, в Оптине тебя благословили!» - «Так что же, что?» - с надрывом взывал прихожанин. - «Надо его застрелить». - «Что-о-о-о?!» - не знающий манеры Оптинского Наместника человек, казалось, сейчас лишится сознания. - «Да! За-стре-лить!». Тут окружающие потихоньку начинают смеяться, не в силах удержать себя. И словно некая пелена спадает с несчастного вопрошателя. Видя добрые смеющиеся глаза отца Венедикта, он и сам потихоньку начинает улыбаться. Проблема, конечно, осталась, но в жизни столько случаев, когда наша самая благонамеренная деятельность не приносит плода. Отец Архимандрит подготовил человека и лишь тогда раскрыл перед ним необходимость терпения и молитвы, упования на неслучайность посланных Богом обстоятельств.

Шло время, и все больше и больше отец Наместник стал уделять внимания воспитанию окружавших его, уже не строгостью, а милостью. Говоря с людьми, он весь погружался в стихию духовничества. В последние годы из сурового мужа, часто обжигавшего других своей бескомпромиссной сосредоточенностью, неприступностью, он превратился в благостного старца. Хотя временами он продолжал изнемогать от лежащей на нем ответственности, осложнившейся многими болезнями, его дух более благоухал, чем морозил суровостью, более миловал, чем требовал, более снисходил и покрывал немощи.

Великий мудрец все больше и больше открывался людям. Но часть видимого, как у айсберга, была совершенно несопоставима с тем, что он пытался скрыть за неявным юродством. Те, которым казалось, что отец Венедикт в своей простоте и радушии весь открылся перед ними, глубоко заблуждались. Но эта утаенность скрывала не грех, не какой-то худой помысел о человеке, а уязвимое и трепетное сердце отца Венедикта. Это был человек-тайна, человек-загадка.

В последний год он иногда начинал петь. Болезнь изматывала, изнуряли постоянные боли, одни ежедневные перевязки длились более часа. Отец Наместник говорил, что обратил внимание на слова из утренней молитвы Богородице: «…Бдети к пению укрепи, уныния сон отгоняющи». Часто припоминал и совет апостола: «Благодушествует ли кто в вас, да поет псалмы (1 Иак. 5, 13)». Приходящих к нему тоже нередко побуждал к пению, отмечая, что у поющего человека меняется лицо, отходит уныние и печаль о суетном.

Таким он и останется в памяти многих: вдохновенным носителем дарований Святого Духа, неукоризненным делателем, сердце которого непрестанно благоухало хвалой Богу и призывало милость на людей Его.

Игумен Филипп (Перцев)
19 марта 2018 г.

Источник: optina.ru





Copyright © 2010 Православие.инфо - Православная Церковь